Оставление Москвы

Фельдмаршал закрыл совет словами: «С потерей Москвы не потеряна Россия. Первой обязанностью поставляю сохранить армию и сблизиться с войсками, идущими к нам на подкрепление. Самым уступлением Москвы приготовим мы гибель неприятелю. Из Москвы я намерен идти по Рязанской дороге. Знаю, ответственность обрушится на меня, но жертвую собою для блага Отечества. Приказываю отступать».
И боевые офицеры, и простые солдаты были потрясены, узнав о приказе главнокомандующего. Генерал Дохтуров писал жене: «Какой ужас!.. Какой позор!.. Какой стыд для русских!» «Вечным стыдом» назвал сдачу Москвы поэт-ополченец Вяземский. Начальник канцелярии Кутузова Маевский вспоминал: «Многие срывали с себя мундиры и не хотели служить после… уступления Москвы…» Солдаты плакали, ворчали: «Лучше уж бы всем лечь мертвыми, чем отдавать Москву!»
Генерал-губернатору Москвы Федору Васильевичу Ростопчину это печальное известие принесли около семи часов вечера того же дня. Московский главнокомандующий развил бурную деятельность. Благодаря его усилиям, в самые последние часы перед вступлением в столицу наполеоновской армии из города постарались вывезти провиантские склады (то, что не могли увезти, – сжигали), запасы оружия (часть вывезти не удалось) и раненых. 14 сентября из московских госпиталей, в которых к этому времени было собрано более 30 000 раненых, на подводы удалось поместить 20 000 тяжело раненых. Около 5 000 легкораненых отправили пешком. Всем этим караваном заведовал доктор Лодер. Часть раненых (по сведениям Ростопчина, около 2 000 человек) не поместились на подводы и не могли уйти пешком, так как раны их были тяжелы, и подняться с постели им было невозможно. По обычаям того времени, раненые, оставленные на милость победителя в завоеванном городе, не рассматривались как военнопленные, и отношение к ним было гуманное.
Московский главнокомандующий уехал из города не раньше, чем сделал все, что мог для эвакуации государственных ценностей и раненых. Были открыты двери долговых тюрем. Другие заключенные были вывезены из Москвы в Нижний Новгород заблаговременно.
Население вместе с армией спешно покидало город. Большое число жителей Москвы отхлынуло в провинцию: те, кто имел поместья в Саратовской губернии, на Украине, в Орловской или Курской губерниях, направлялись в свои вотчины, чаще – в близкие к ним губернские города: время настраивало на общественность и люди предпочитали оседать группами, собираться вместе. Письма из армии и кутузовские реляции, печатавшиеся на отдельных листах толстой голубоватой бумаги, передавались из рук в руки. В это время частное письмо выполняло порой функцию газеты: его не стеснялись передавать и переписывать. Это, равно как и прилив в провинцию богатых столичных жителей, оживляло ее. Отличительной чертой 1812 года стало стирание резких противоречий между столичной, погруженной в политику, жизнью и «вековой тишиной» жизни провинциальной. Вместе с тем драматически складывалась судьба тех, кто, покинув Москву, оказывался отрезанным от своих поместий, занятых французами, или вообще поместий не имел. Попавшие в Нижний, в уральские или поволжские города, часто уезжавшие из Москвы, все оставив или, как Ростовы в «Войне и мире» Льва Толстого, скинув с телег имущество, чтобы разместить раненых, оказывались в непривычно бедственном положении.
Армия Наполеона буквально «наступала на пятки» русским войскам. В то время, когда первые части отступающей русской армии еще только всходили на Яузский мост, французская кавалерия вступала в Москву через Дорогомиловскую заставу. Тогда командующий арьергардом генерал Милорадович послал к командиру французского авангарда маршалу Мюрату парламентера – штаб-ротмистра Акинфова с предложением дать русским войскам выйти из города: «…иначе генерал Милорадович перед Москвой и в Москве будет драться до последнего человека, и вместо Москвы оставит развалины». Мюрат согласился, но только с тем, чтобы французская армия получила возможность войти в город в тот же день. Передовые части наполеоновской армии, действительно, не вступали на улицах Москвы в бои с русскими войсками, но теснили их довольно активно.
Великая армия вошла в Москву 14 сентября тремя колоннами: через Воробьевы горы, по Тверской дороге и через Дорогомиловскую заставу. Только увидев на горизонте башни Московского Кремля солдаты наполеоновской армии восклицали в единодушном восторге: «Москва! Москва!»
Медленно следуя разными дорогами по опустевшим улицам города, передовые части наполеоновской армии достигли Кремля примерно к четырем часам. Здесь они неожиданно встретили сопротивление со стороны горстки патриотов, закрывшихся в Арсенале и пытавшихся отстреливаться сохранившимся там оружием. Но попытка эта была хотя и героической, но обреченной на быстрый провал. Достаточно было одного залпа французской пушки по воротам Арсенала – и все его защитники были повержены.
Наполеон, двигавшийся во главе основных сил своей армии к Дорогомиловской заставе, достиг Поклонной горы около двух часов дня. Он до последнего момента не верил, что Москва достается ему даром, без малейшей попытки со стороны русских защитить ее. «Так вот он, этот знаменитый город!» – воскликнул Наполеон. И, помолчав, добавил: «Давно пора!» По приказу императора для торжественного вступления в древнюю русскую столицу войска переоделись в парадную форму.
Бригадный генерал Филипп-Поль де Сегюр так описывал чувства солдат, увидевших Москву вместе с Наполеоном с Поклонной горы: «При виде этого позлащенного города, этого блестящего узла, соединяющего Европу и Азию, этого величественного средоточия, где соединялись роскошь, нравы и искусства двух лучших частей света, мы остановились в гордом созерцании. Настал, наконец, день славы; в наших воспоминаниях он должен был сделаться лучшим, блестящим днем всей нашей жизни… Мы говорили себе: вот обещанный предел наших трудов; наконец-то мы остановимся, потому что мы уже не можем превзойти себя после похода, достойного стать наряду с походом в Египет и со всеми великими и славными боями древности…»
Восторг этот был, однако, недолгим. Хотя авангард армии уже вошел в Москву, Наполеон не торопился: он задержался на Поклонной горе, ожидая, когда представители городской администрации принесут ему формальную капитуляцию – символические «ключи от города». Но депутация «бояр», как называли французы русских сановников, не являлась. Затем присланный от Мюрата офицер принес неожиданную весть: «Москва пуста!»
Тяжелое впечатление от встречи с покинутым жителями огромным городом описал в своих воспоминаниях кавалерийский офицер М. ле Комб: «нигде не видно было света, все ставни были закрыты. Ни малейшего шума, ни малейшего признака жизни как внутри домов, так и снаружи: всюду царствовало глубокое молчание, молчание могилы… Мы остановили своих лошадей. Нам было страшно».
Как вспоминал сержант Бургонь: «Нас удивило, что не видно было ни души, даже ни одной женщины и некому было слушать нашу музыку, игравшую «Победа за нами!» Мы не знали, чему приписать такое полное безлюдье. Мы воображали, что жители, не смея показываться, смотрели на нас сквозь щелки оконных ставен. Кое-где попадались только лакеи в ливреях, да несколько русских солдат».
15 сентября Наполеон въехал в Кремль. Гулкая пустота города, в котором уже накануне начались пожары, не предвещала ничего хорошего. Сразу после въезда императора, все ворота Кремля, за исключением Никольских, были наглухо закрыты. Возле Никольских ворот выставили караул, пропускавший только высших офицеров и вестовых с важными известиями.
Во всех дворцах, монастырях и храмах Кремля разместились приближенные императора: свита, слуги, командиры корпусов. Дворцы московских вельмож и общественные здания были заняты высшими офицерами наполеоновской армии. В городе появились новые названия улиц: по ротам и батальонам, которые на них расквартировывались. Были определены также площадь Парада, площадь Сбора, площадь Гвардии и другие.
Буквально через несколько часов после вступления в Москву французов в городе начались пожары. «Был седьмой час вечера, как вдруг раздался выстрел со стороны Калужских ворот. Неприятель взорвал пороховой погреб, что было, по-видимому, условным сигналом, так как я увидел, что тотчас взвились несколько ракет и полчаса спустя показался огонь в нескольких кварталах города», – записал голландский генерал Дедем ванн де Гельдер.
Поначалу пожары удавалось потушить. Но все время возникали новые очаги. К тому же разбушевался порывистый ветер, иногда превращавшийся в настоящий ураган, и уже 15 сентября было ясно, что город горит. Центральные улицы тонули в клубах дыма. Но очаги пожара стали возникать не только в центре. Согласно французскому протоколу о поджигателях, пожар «самостоятельно вспыхнул в различных кварталах города Москвы». Отсутствие «огнегасительных труб» не давало возможности ни потушить загоревшиеся дома, ни предотвратить распространение пожаров на соседние владения. Уже в ночь на 15 сентября пожар над Москвой был виден на 150 верст вокруг. Беженцы, не успевшие уехать дальше, вспоминали, что при свете пожара было видно, как при свете дня. От ужаса они не могли спать, выходили из домов и плакали. По воспоминаниям французского писателя Стендаля, участвовавшего в этом походе, даже дым над Москвой был «медного цвета».
Утром 16 сентября Наполеон в Кремле проснулся «при двойном свете – дня и пламени». Он не мог работать. Глядя в окно на разгулявшуюся стихию, то и дело восклицал: «Какое ужасное зрелище! Это они сами! Столько дворцов! Какое невероятное решение! Что за люди! Это скифы!» Оставаться в Кремле дольше было опасно, и Наполеон принял решение перенести резиденцию в Петровский подъездной дворец, находившийся на значительном расстоянии от горящей Москвы. Путь в него пролегал через сплошное пламя.
Для Наполеона, для французской армии и затем для французских историков никогда не было сомнений в том, что Москву подожгли сами русские. Дискутировался лишь вопрос о том, было ли это распоряжение правительства, либо народ сам решил участь своей столицы. Некоторые российские историки обвиняли в поджоге Москвы армию Наполеона, другие говорили, что пожары возникали сами собой от неосторожного обращения французов с русскими печами. Достоверно известно, что по распоряжению Ростопчина (такое же распоряжение было отдано и Кутузовым) из Москвы вывезли основные принадлежности для тушения пожаров («огнегасительные трубы»). Мысль о том, что богатые запасы оружия, продовольствия, культурные ценности древней русской столицы не должны достаться неприятелю, одновременно рождалась в умах самых разных людей. «Лучше сжечь, чем отдать врагу», – так думали многие и действовали соответственно.
Московский пожар продолжался целую неделю. Он стих только к 20 сентября. Отдельные очаги, кое-где еще возникавшие на пепелище, уже не представляли угрозы. Покинув Петровский замок, Наполеон отправился обратно в Кремль. Зрелище, представшее его глазам по дороге, было ужасающим. «Москвы – одного из красивейших и богатейших городов мира – больше не существует», – писали в 20-м бюллетене Великой армии. «Москвы уже нет! Обширный очаг пепла на месте этого прекрасного города!» – сообщал один из остававшихся в Москве очевидцев.
Проезжая через город, император убедился своими глазами, что его армия из самой дисциплинированной и самой организованной в Европе за несколько дней превратилась в сборище мародеров. Состоявшая из солдат разных национальностей, Великая армия была едина лишь в дни побед. Теперь начались жестокие столкновения еще и на национальной почве. Французы вошли в Москву голодными и страшно уставшими после нескольких месяцев изнурительного похода. В результате пожара Москвы они лишились еды, квартир и вообще всякой надежды спокойно перезимовать в богатой русской столице. Среди офицеров возрастало недовольство. «Русская кампания» истощила их силы и не достигла цели.
По свидетельствам очевидцев, чтобы хоть несколько скрасить тяжкую долю своих солдат, Наполеон решил доставить им их любимое удовольствие и приказал устроить театр, благо в городе осталась часть французской труппы. «Трудно было устроить театральные представления в совершенно разграбленной Москве, – говорила одна современница-актриса, – где женщины не имели ни платья, ни башмаков, а мужчины – ни одежды, ни сапог, где не было гвоздей, чтобы укрепить кулисы, не было масла для ламп. Когда нам объявили об этом намерении, я приняла это за шутку. Но это было вполне серьезно». Наполеон приказал дать актерам приличное платье. Костюмы для действующих лиц были сшиты из расхищенного атласа, кружев, бархата и церковных риз. Оркестр составился из гвардейских музыкантов. Пьесы для постановки назначал лично Наполеон. Отыскивая подходящее помещение, дворцовый комендант узнал, что в уцелевшем от пожара доме Познякова на Никитской имеется вполне оборудованная сцена. Он поспешил туда. Оказалось, что тут уже успели побывать мародеры. Драпировка была сорвана, мебель поломана, подсвечники исковерканы. Все это наскоро подновили, покрасили. Занавес сшили из парчи, ложи отделали краденым плюшем и бронзой, протянули растасканные из различных гостиных цветные ковры и поставили дорогие кресла, а с потолка спустили церковную люстру.
В глубоком мраке и жуткой тишине ночей ярко освещенный и переполненный театр казался зловещим факелом. Все улицы с остатками обгорелых построек были пустынны. Лишь Никитская с наступлением вечера загромождалась экипажами и каретами. Они вереницей тянулись к театральному подъезду и по окончании спектаклей, сверкая фонарями, мчались по разным направлениям обратно. У театра оставался только усиленный караул и ряд чанов с водой, так как боялись поджога.
Сам Наполеон в театре не бывал. Для него во дворце были устроены концертные подмостки, на которых выступали учитель пения в Москве, известный певец Таркинио, и пианист Мартини.
Долгожданный мир все еще не был заключен. Наполеон желал теперь мира более, чем когда-либо. Он посылал к Александру I предложения о его заключении через главного надзирателя Воспитательного дома Тутолмина и отставного дипломата Яковлева. Но ответа не получил. Большие надежды возлагал Наполеон на генерала Лористона, которого отправил с письмами к Кутузову и Александру I. Прощаясь с Лористоном, Наполеон сказал: «Я хочу мира! Он мне нужен, во что бы то ни стало, – только честь постарайтесь как-нибудь спасти!» Но посланец вернулся ни с чем.
После 36 дней бесплодных усилий добиться мира с Россией, Наполеон отдал приказ об отступлении из Москвы. Он покинул первопрестольную столицу России ранним утром 19 октября. Оставленный в Москве гарнизон под командованием маршала Мортье получил приказ перед выходом из города взорвать Кремль и все наиболее крупные монастыри и общественные здания.
Русский генерал Леонтий Леонтьевич Беннигсген, стоявший с войсками в Клину, когда услышал о выступлении Наполеона из Москвы и о распоряжении взорвать Кремль, отправился с ротмистром Нарышкиным в качестве парламентера в Москву хлопотать, чтобы Кремль не взрывали, но по Тверской улице ехал с одним распущенным белым платком без трубача, а потому около Иверской часовни, несмотря на все его возражения, был взят в плен.
В ночь с 22 на 23 октября, исполнив приказ, Мортье также покинул Москву. Взрыв Кремля потряс город. Очевидцы рассказывали, что сила его была такова, что оказался поврежден парапет набережной, и вылетели стекла в зданиях на противоположной стороне Москвы-реки. К счастью, полностью план по уничтожению Кремля и других зданий не осуществился: где-то уже горевшие фитили погасил начавшийся дождь, где-то взрывы успели предотвратить жители.
Получив известие о том, что Мортье исполнил приказ императора, Наполеон воскликнул: «Древняя столица России и древнейший дворец ее царей не существует более; Москва превращена в груды развалин, в нечистую зловонную клоаку; она утратила всякое значение – военное и политическое, она предоставлена на произвол русских нищих и грабителей».
К счастью, это заключение Наполеона не оправдалось. Генерал Александр Христофорович Бенкендорф в своих мемуарах рассказывает, что Москва сразу же после ухода французов оказалась заполненной толпами жителей. Среди них были и мародеры, и окрестные крестьяне, приезжавшие с пустыми телегами, но имелось также значительное число людей, возвращающихся на пепелище. Город возрождался с исключительной быстротой.
Граф Ростопчин, первым вернувшийся в Москву после ухода неприятелей, тот час же занялся в ней приведением жизни в нормальные условия. Он распорядился, чтобы в столицу возвратились все те казенные заведения, которые, на время французского нашествия, перенесены были в другие города – Нижний Новгород, Рязань, Владимир, Казань. Первой была устроена Пробирная Палата, за ней Казенная Палата, Губернское Правление, Управа Благочиния, Медицинская Контора. Городская Дума могла устроиться в Москве только 21 января во временно отведенных для нее домах на Мясницкой и Покровке. Для оказания возможной помощи пострадавшему бедному населению Москвы, граф Ростопчин 27 ноября писал, что «учреждается в Приказе Общественного Призрения особенное отделение, в которое будут принимать всех тех, кои лишены домов своих и пропитания; а для тех, кои имеют пристанище и не пожелают войти в дом Призрения, назначается на содержание чиновных по 25, а разночинцев по 15 копеек в день на каждого, что и будет выдаваться еженедельно по воскресным дням».
Со времени оставления неприятелем Москвы начался новый этап войны: наступление русской армии, изгнание противника с территории России. И начало этому положил…